Поиск по сайту

Словарь русской брани

Именно эту традицию «выпущения» брани из литературных текстов и продолжала блюсти даже в перестроечное время «ши­рокая общественность» на вспаханном еще Иосифом Виссарио­новичем поле марксистского языкознания. Но — «процесс по­шел», как любил выражаться М. С. Горбачев, и в дискуссии о мате постепенно стал одерживать верх сам реальный речевой узус. И уже спустя три года после одергивания акад. А. Гродзин-ского на страницах газет все чаще можно найти не просто защи­ту, но и апологетику русского мата (Никонов 1991,15). Харак­терно и мнение, выраженное в солидном журнале «Вопросы ли­тературы»: «До тех пор, пока повсеместно в магистральных литературных журналах табу на мат не будет последователь­но преодолено, повседневная жизнь во всей ее сложности бу­дет по-прежнему подвергаться лакировке» (Конди, Падунов 1991, 114).
И чаяния сторонников «культуры мата» сбылись. Сбылись, даже можно сказать с лихвой. Ибо процесс «матизации» всей страны «пошел» прямо-таки с космической скоростью, захваты­вая все большие и большие печатные пространства. Постперест­роечное время практически перечеркнуло табу на мат. «Похаб­щина, льющаяся в наши уши не только на улице, но и с теле- и киноэкранов, с театральных подмостков, обильно публикуемая печатными изданиями», стала, по справедливым наблюдениям московского слависта и издателя А. Ф. Журавлева, зеркалом нашей жизни (Журавлев 1994). В печати поэтому нередки призы­вы вернуться к прежней культуре речи, к «языковому целомуд­рию», к полному отказу от брани как «слякоти черных слов» (Кабаков 1987; Потапов 1991; Яковлева 1996; Злобина 1998; Королев 2001 и др.). Немало, однако, и журналистов, писателей и филологов, которые выступают со своеобразной апологетикой мата, призывая не только относиться к нему как к давно свер­шившемуся языковому факту, но даже — к его бдительной охра­не (Хазанов 1994; Виркунен 1996; Жуховицкий 1996; Шулепов 2001).
Казалось бы, раз непечатное стало печатным, то и филологи­ческая наука и практика идут в ногу с этим процессом. Увы, для отечественной славистики это пока далеко не так. Новые веяния,
конечно, и здесь кое-что принесли. Предваряя общую оценку не­которых из работ такого рода (см. ниже), можно сразу заметить, что в их потоке продолжают преобладать небольшие словарики на потребу дня, обычно издаваемые в «коммерческих структу­рах». Некоторые из них весьма полезны, как, например, «Меж­дународный словарь непристойностей. Путеводитель по скаб­резным словам и неприличным выражениям в русском, итальян­ском, французском, немецком, испанском, английском языках» под ред. А. Н. Кохтева (МСН). Однако даже само количество русских бранных слов, отраженных в нем (около 150), свидетель­ствует о его чисто «путеводительском» характере. Не случайно поэтому на книжных лотках России до сих пор имеет спрос регу­лярно появляющаяся подпольная перепечатка словаря А. Флего-на (Флегон 1973). «Подпольная» на этот раз не в цензурном и политическом смысле, а в смысле откровенно пиратском: на ти­тульном листе этой книги, изданной на плохой газетной бумаге, нет никаких следов русского издательства или СП, предприняв­ших эту публикацию. Не удивительно: издатели, видимо, таким способом уклоняются от соблюдения норм авторского права.
Зарубежная славистика, в отличие от отечественной, уже дав­но проявляет активный интерес к русской брани. К этому прежде всего филологов-русистов толкают чисто практические мотивы. Незнание этой лексики даже студентами, освоившими русский язык почти в совершенстве, понятно: классическая методика стро­илась во многом на освоении литературного, «стандартного» русского языка. Литературные тексты, пресса и масса учебни­ков для иностранцев типа «Русский язык для всех», естественно, не включали эту сферу русской речи в процесс обучения. Зару­бежным коллегам приходилось поэтому, как говорят, по крупи­цам собирать «запредельную» русскую лексику и составлять сло­варики-пособия. Коллекция таких лексикографических справоч­ников, особенно изданных в США, уже весьма велика (Drummond, Perkins 1987; Elyanov 1987; Galler, Marquess 1972; Galler 1977; Gl.), хотя их авторы не претендуют ни на полноту охвата описы­ваемого материала, ни на глубину (особенно этимологическую) его интерпретации.
Достаточно давнюю традицию имеет на Западе и филологи­ческое изучение русской бранной лексики. Она открывается дву­мя немецкими  работами начала века: статьей Э. Шпинклера
«GroBrussische erotische Volksdichtung» (Spinkler 1911) и обшир­ной штудией В. Христиани «Uber die personlichen Schimpfworter im Russischen», опубликованной в журнале «Zeitschrift fur slawische Philologie» в 1913 г. (Christiani 1913). He случайно и одной из первых послевоенных публикаций на эту тему была статья А. Исаченко, анализирующая «основополагающее» ма­терщинное русское ругательство, зафиксированное именитым иноземцем-немцем Герберштейном в XVI в. (Isacenko 1964): во­ображение иностранцев — как купцов или простых путешествен­ников, ведших путевые заметки и составлявших краткие разго­ворники, так и филологов—русский мат привлекал своей силь­ной экспрессией, образностью и многозначностью. Поток запад­ной лингвистической литературы, посвященной этой теме, неук­лонно увеличивается (Dreizin, Priestly 1982; Geiges, Suworowa 1989; Hopkins 1977; Kaufman 1981; Косцинский 1980; Левин 1986; Patton 1980; Plahn 1987; Raskin 1978; 1979; Razvratnikov 1980). Поток статей выкристаллизовался уже и в серию монографий, написанных немецкими славистами: книга В. Тимрота, в которой русский мат рассматривается в общем ряду с арго, жаргоном и сленгом (Timroth 1983; 1986), диссертация И. Эрмен о русской обсценной лексике (Ermen 1991), вышедшая позднее отдельной книгой (Ermen, 1993), и диссертация П. Каин о грамматике (в широком смысле) сербских ругательств (Kain 1993). Статьи Б. А. Успенского (1983; 1987; 1988; 1996; 1996а), положившие начало современной отечественной обсценологии и первоначально опуб­ликованные именно за рубежом, до сих пор остаются самым фун­даментальным исследованием этой проблематики. Новейшие по­пытки историко-этимологической интерпретации русской нецен­зурной брани (Ковалев 1996; 1998; Маковский 1996; Подваль­ная 1996; Плуцер-Сарно 2000; Дуличенко 2001) так или иначе исходят из нее или от нее отталкиваются.
При всей означенной активизации филологической науки и практики вокруг русского мата он продолжает во многом оста­ваться неким белым пятном. Многие переводчики до сих пор ис­пытывают большие трудности, не находя соответствующих слов и выражений ни в одном из словарей, изданных в России. Если для русских переводчиков камнем преткновения является адек­ватная передача экспрессивных слов и выражений из массы за­падных (особенно американских) криминальных, порнографи-
ческих, «хоррорных» и т. д. романов, кино- и видеофильмов, то для зарубежных переводчиков этот камень — русская нецензур­щина, пока еще мало систематизированная составителями слова­рей. Особые трудности, своего рода «культурный шок» испыты­вает и все увеличивающаяся масса студентов, ученых, полити­ков, предпринимателей и других зарубежных гостей, попадаю­щих в Россию: слыша «ядреное русское слово» буквально на каждом шагу, они не могут получить его квалифицированной расшифровки даже у своих русских друзей. Чаще всего им лишь говорят, что употреблять эти грязные слова нельзя, либо же кон­статируют их непереводимость. И действительно, буквальный перевод большинства русских ругательств, особенно «многоэтаж­ных», может породить впечатление о какой-то гипертрофирован­ной, чудовищной «сексуальной озабоченности» и извращенности русских. Ругающийся же, как правило, о сексе, а тем более его извращениях даже и не думает: обычно он лишь в древней тради­ционной форме изливает свою русскую душу, высказывая таким образом свое недовольство жизнью, людьми, правительством.
В современной прессе, где проблема брани — одна из «про­ходных», нередки попытки объяснения ее активизации как «тяже­лого наследия» нашего социалистического прошлого. «Брань, мат, нецензурные выражения стали своеобразной формой вуль­гарной обороны от кровожадного напора идеалов революции, — Говорит, например, в своем интервью «Литературной газете» пи­сатель Анатолий Королев. — Замыкаясь в кружке скверносло­вия, темная народная масса пыталась сохранить ненормативную связность деревенской общины. Таким вот уродливым способом деревенская община сопротивлялась давлению нормативной клас­совой этики. Мат стал ежедневным хулиганством анархического по духу народа, которого пытались выстроить — именно через новую речь—по ранжиру идеологии. Это первая причина массо­вой ругани в народе. Вторая причина—наше средневековое ус­тройство души» (Королев 2001).
Несмотря на несомненную зависимость употребления брани от тех или иных идеологических или — шире — социальных об­стоятельств, более важными, однако, представляются функцио­нальные стимулы, имеющие универсальный характер. «Основ­ная функция "плохих слов", — подчеркивает английский иссле­дователь бранной лексики в европейских языках С. Ёурген, —

Страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20

Этой темы так же касаются следующие публикации:
  • Из истории псковских говоров
  • Псковская жизнь как лингвистический источник
  • Псковская таможенная книга 1749г.
  • Оттепель
  • Интересное