Поиск по сайту

Словарь русской брани

редко невозможно описать и понять определенные социальные группы общества» (Предисловие к МСН, 5). Депутаты Верхов­ного совета и члены Думы, президенты, мэры городов и главы администрации не гнушаются «простым русским словом» или, в крайнем случае, его эвфемизмами. Мат, как и жаргон, стал сво­его рода модой — как, впрочем, и популизм в его самом обнажен­ном варианте. Современная пресса пестрит сообщениями о том, как бранятся и даже тешатся бранью многие популярные полити­ки и звезды разных величин: М. Горбачев, А. Чубайс, Е. Прима­ков, В. Черномырдин, В. Жириновский, Г. Зюганов, А. Лебедь, Ю. Лужков, А. Макашов, С. Степашин, И. Иванов (министр ино­странных дел), Г. Явлинский, С. Юшенков, Б. Немцов, А. Руц­кой; банкиры Б. Березовский и В. Гусинский; популярная артист­ка Ф. Раневская, композитор М. Ростропович, Е. Боннэр, извест­ный певец И. Кобзон, модельер С. Зайцев и мн. др. (Виркунен 1996; Королев 2001, 12; Устюжанин 1999). Собственно, практи­ка употребления брани в политических диспутах не нова—дос­таточно вспомнить об Иване Грозном или Петре Первом. А ис­следователь творчества В. И. Ленина А. Арутюнов даже соста­вил перечень (правда, неполный) его письменных и устных эксп-рессивов: балбес, банда, болтун, вор, говно, гад, гадкий, горло­пан, глупый, гнилое яйцо, грязный натуришка, дурачки, жулик, зад, зверь, зверёк, идиоты, нуда, клеветник, кляузник, лакей бур- • жуазии, лиса, лошадиный барышник, лёец, мародёр, мерзавец, ме­щанская сволочь, мошенник, мракобес, моськи, негодяй, навозные кучи, олух, осёл, оппортунист, палач, пакостник, паскуда, пара­зит, помойная яма, поганое стойло, подонки, пошлый болтун, пошляк, презренные дурачки, проститутки, прохвост, прихвос­тень, ренегат, самодур, свинья, собака, сволочь, спекулянт, ста­рые бабы, торгаш, труп, трус, тупица, тупоум, учёные дураки, филистер, хам, шалопай, шарлатан, шантажист, шайка, шови­нист, штрейкбрехер, шуты гороховые, щенок.
Приводя этот перечень, журналист В. Устюжанин (1999) на­зывает его «настольной книгой матюгальника». Не надо, одна-. ко, думать, что русские политики в этом отношении особо отли­чаются от европейских. Автор немецкой книги «Язык и сексуаль­ность» в интервью корреспонденту журнала «Шпигель», напри­мер, вспоминает, как однажды канцлер Гельмут Шмидт произнес в Бундестаге самое страшное немецкое ругательное слово, до-
бавляя при этом, что его никто за это не порицал, поскольку феде­ральный канцлер (с 1974 г.) был «блестящим оратором, точно знав­шим, когда и что нужно сказать» (Gauger 1999, 264). В книге приводятся и имена немецких политиков, и не столь разборчивых в ситуациях, когда ими употребляется бранная лексика.
Детабуизация мата, ощущаемая сейчас, в какой-то мере — отражение общей демократизации русской речи и общества. По­казательна в этом плане и резкая смена тональности в средствах массовой информации, регулярно возвращающейся к проблеме употребления мата. Вот цитата из программной статьи Ф. Глад­кова «Об одном позорном пережитке», опубликованной в «Лите­ратурной газете» 22 мая 1952 г.: «Народ наш является самым передовым в мире, и как-то стыдно и больно сознавать, что в нашем социалистическом обществе еще не вытравлена зараза сквернословия». Далее автор, обличая сквернословие, называет его «словесным хулиганством», «словесной мерзостью», «гряз­ной словесностью», «общественным злом», «гнусным наследием прошлого», «застарелой коростой позорных пережитков», «по­зорным навыком, унижающим человеческое достоинство»… Подобная «брань брани» типична для периодики послевоенных лет. Более того, она нередко «кодифицировалась» законода­тельно. 26 июля 1966 г., Например, был издан Указ Президиума Верховного Совета СССР «Об усилении ответственности за ху­лиганство». В соответствии с ним нецензурная брань в обще­ственных местах наказывалась штрафом2 в размере от 10 до 50 рублей, административным арестом на 15 суток или даже испра­вительно-трудовыми работами сроком от одного до двух месяцев с удержанием 20% от заработной платы. Нынешний Уголовный
кодекс РФ, правда, не менее строг: за оскорбление, выраженное в неприличной форме, нашим гражданам полагается штраф в раз­мере до 100 минимальных размеров оплаты труда, привлечение к обязательным работам на срок до 120 часов (т. е. на те же 15 суток) либо исправительные работы на срок до полугода. Если же оскорбление нанесено в публичном выступлении или в сред­ствах массовой информации, размер штрафа увеличивается вдвое, обязательные работы—до 180 часов, а исправительные работы могут продлиться до года. «Dura lex, sed lex»—«Закон строг, но это закон», — гласит старая римская пословица. Удивительно, правда, что, по словам В. Устюжанина, приводящего соответ­ствующие строки УК РФ в одной из своих публикаций (Устюжа­нин 1999,29), «до сих пор под статью УК "за сквернословие" ни одного депутата и крупного политика подвести не удалось». Да и при судебных разбирательствах подобного рода не всегда легко отграничить брань от экспрессивов. Недавно, например, один гражданин Самары, подавший в суд на прохожего, который обо­звал его словом мудак, так и не добился справедливого возмез­дия российской Фемиды. Адвокат оскорбившего представил на суде «Большой толковый словарь русского языка» издательства «Норинт», где это слово имеет вполне «приличное» толкование, на основе которого и была признана его невиновность: «Мудак, -а, м. Грубо, вульг. О нудном, докучливом неудачнике» (БТС, 561). Если бы, однако, в словаре стояла помета бран., то истец впол­не имел бы шанс на опровержение дефиниции его как «не­удачника».
Во многом изменение официального и неофициального отно­шения к мату началось еще в период политической «оттепели». Стали возможными, например, шуточные его интерпретации. Таков, например, «мини-трактат» Юрия Ивакина на 16-й стра­нице «Литературной газеты» под красноречивым названием «Кое-что о брани» (Ивакин 1975,16). Здесь дается остроумная и, надо сказать, весьма близкая к объективно-лингвистической класси­фикация брани по «семантическим признакам»: 1) посыл (руга­тельства типа: Идик чёрту\); 2) пожелание (типа Чтоб ты прова­лился!); 3) определение {Дурак!, Осёл! ип п.). Главное же —- в шуточной, конечно, форме, но делается попытка реабилитации брани. «Брань полезна, — пишет автор юморески, — не только тем, что она снимает излишнее психическое напряжение, созда-
вая эффект своеобразного морального "катарсиса". В брани про­является активное отношение человека к жизни, его несогласие с тем, что он считает вредным или отжившим. Брань — родная сестра критики и сатиры!»
Иной, серьезный тон этой проблеме задала Перестройка. Один из первых «шумовых эффектов», подобных взрыву бомбы, произ­вела статья акад. А. Гродзинского «Дурные слова и… многозна­чительные точки» в газете «Вечерний Киев» (1988.4 апр.). Автор весьма осторожно и деликатно в какой-то мере пытается оправ­дать употребление брани в речи. «Дело не в том, чтобы не знать дурных слов или делать вид святоши: мол, ты таких слов не пони­маешь. Ибо ругань бывает, так сказать, и вынужденной — когда человека довели до такого состояния, что невозможно сдержать­ся, — пишет он. При этом делается и ссылка на известное письмо запорожцев турецкому султану, где невозможно заменить силь­ные глаголы дипломатическим многоточием, и, конечно, на ав­торитет классиков. — Я не сомневаюсь в том, что, скажем, А. С. Пушкин тоже знал матерщину и при случае мог ее употреблять».
Даже такая осторожная попытка, однако, в 1988 г. была весьма смелой. Против «вынужденной матерщины», защищаемой акад. А. Гродзинским, резко выступила так называемая широкая обще­ственность. Фельетон Юрия Макарова «Мат и мачеха», опубли­кованный спустя неделю в «Вечернем Киеве» (1988. 13 апр.), расставлял все точки над многоточными словами по-старому. Фельетон заканчивается прямо оскорбительно—между прочим, с аллюзией на тот же высокий поэтический авторитет, к которо­му апеллировал академик: «…Эх, жаль, что нет с нами Александ­ра Сергеевича. Вот он бы расхохотался! Вот бы захлопал в ладо­ши! Вот бы он обязательно сказал! — "Аи да Гродзинский! Аи да…!" Притом без всяких многозначительных многоточий». Не­удивительно, что вскоре после такой «дискуссии» акад. А. Грод­зинский скончался.
А ведь он был прав: А. С. Пушкин, как и другие русские писа­тели, не только знал матерщину, но и в нужные моменты употреб­лял ее. Не только в жизни (о чем свидетельствуют некоторые его письма), но и в некоторых произведениях. И сетовал„и даже весь­ма негодовал, когда бдительная царская цензура вырезала такие слова из них. «Все это прекрасно; одного жаль, — пишет он в одном из писем, — в Борисе [«Борисе Годунове»] моем,выпущены
народные сцены, да матерщина французская и отечественная» (СЯП, 2, 546).

Страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20

Этой темы так же касаются следующие публикации:
  • Из истории псковских говоров
  • Псковская жизнь как лингвистический источник
  • Псковская таможенная книга 1749г.
  • Оттепель
  • Интересное