Поиск по сайту

Словарь русской брани

усские ругательства издревле были в России «запретным плодом». Разумеется, не для носителей русского языка, а для тех, кто употреблял их в печатном, т. е. проверенном и одобренном цензурой варианте. Не случайно практически всегда публика­ции на эту тему выходили исключительно на Западе: «Лука Му-дищев» (анонимный текст последней трети XIX в., нередко при­писываемый И. Баркову), «Русские заветные сказки» А. Н. Афанасьева, собрание русских «нецензурных» пословиц и пого­ворок В. И. Даля, народные былины, песни, частушки и многое иное, не говоря уже о творчестве «запрещенных» писателей-диссидентов, не жалевших «для красного словца» и родного отца, т. е. Отечество. Даже «Этимологический словарь русского язы­ка» петербургского (до революции) и берлинского профессора М. Фасмера (Vasmer 1-3), увы, не избежал такой «запретитель­ной» участи: в двух изданиях его русского перевода (1964—1973; 1986-1987) были «вырезаны» именно нецензурные слова и выра­жения. Вырезаны несмотря на то, что, во-первых, по употреби­тельности они занимают ведущее место в обиходном русском лек­сиконе и, во-вторых, прояснение их этимологии (многих русских, между прочим, очень интересующее) способствовало бы повы­шению «культуры речи», о которой так пекутся обычно ее коди­фикаторы.
Традиционный запрет на обсценную лексику распространял­ся столь далеко, что делались и делаются попытки устранить из текстов даже слова, словоформы и сочетания, чисто омонимичес-ки могущие быть соотнесенными с чем-либо неприличным. Так, профессор Петроградского Богословского института, член Учи­лищного совета при Синоде и редактор журнала «Народное об­разование» П. П. Мироносицкий в начале XX в. предлагал уст­ранить из языка православного русского богослужения речения и фразы омонимического типа, которые «способны произвести
совершенно превратные представления в уме неопытного и не­сведущего читателя». «Слово испражнение особенно неудобно, — подчеркивает профессор, — и, однако, оно встречается доволь­но часто, например: "От возношения испражняется всякое бла­гое" (Неделя мытаря и фарисея) или "Небо одушевленное, ис­пражнения преходящее земная"… Неуклюжее славянское слово ссал в напряженном произношении и при особенном старании произнесть оба "с" для русского слуха звучит совсем неприятно, и совершенно напрасно излишний ригоризм не пускает сюда звук "о", тем более, что стоящий здесь между двумя "с" старорусский "ъ" несомненно произносился и пелся как "о". Сравни еще Трои-чен "Яко сущу Сыну с Родителем и Духу Святому сущу едино-мудренно поклонимся" (Среда 5-й недели поста, утрени песнь 9-я) и фразу "Из уст младенец и сущих…"» (Мироносицкий 1990, 114-115).
Несмотря на все официальные запреты, однако, во всех слоях русского общества в нужных случаях «крепкие и сильные слова и выражения» были одним из самых эффективных способов «излить душу» — благо российская действительность всегда давала для таких излияний достаточно поводов. Ругались и ругаются, ко­нечно же, во всех сферах бытования «русского субстандарта». Аристократам по крови и творческому духу, судя по переписке и некоторым произведениям А. Пушкина, М. Лермонтова, И. Бар­кова, В. Белинского, И. Тургенева, Ф. Достоевского, А. Чехо­ва, В. Брюсова, Б. Пастернака, А. Солженицына, Ю. Алешков-ского и многих других деятелей нашей культуры, был чужд офи­циозный запрет на так называемый русский мат: нередко лишь царская или советская цензура упрятывала всем известные на Руси слова в глубокомысленные многоточия (Эротика 1992; Три века 1992;-Срамная муза 1996; Белый 1995; Жуховицкий 1996; Злобина 1998; Шигарева 1999; Королев 2001). Читатели, одна­ко, легко расшифровывали этот код, испытывая, быть может, особое эвристическое наслаждение от эффекта узнавания зако­дированного. Это узнавание приходило и приходит столь же не­умолимо, как неприличная надпись на бюсте В. А. Жуковского, стоявшем на Старопанскойллощади города N из романа^!, Jfytt-фа и Е. Петрова «Двенадцать стульев» (гл. 2): «На медной его (бюстика) спине можно было ясно разобрать написанное мелом краткое ругательство. Впервые подобная надпись появилась на
бюстике 15 июня 1887 года в ночь, наступившую непосредствен­но после открытия памятника. И как представители полиции, а впоследствии милиции, ни старались, хулительная надпись акку­ратно возобновлялась каждый день» (цит. по 7-му изд.: М., 1934. С. 19).
Этим неустанным возобновлением в головах читателя «зато­ченного» гласной и негласной цензурой мата, пожалуй, и объяс­няется его необычайная жизнеспособность.
Мат мастеров художественного слова, конечно же, несет иную «эстетическую» нагрузку, чем мат уличного пьяницы: иные функции, иная «мера в вещах», иные адресаты… Однако ото­рвать одно от другого невозможно: и ругань извозчиков, кото­рым поговорка (ругаться как извозчик) приписывает исключи­тельную грубость брани (имея, видимо, в виду устойчивое несоб­людение русскими правил дорожного движения и естественную реакцию на это «водителей кобылы»), и виртуозная многоэтаж­ная брань моряков (особенно боцманов), и саднящая ожесточен­ность «излияния души» зэков, и обесцвеченный, потерявший соки шаблонный мат фабрично-заводских масс, и даже «облагоро­женные» эвфемизацией и феминизацией женские ласкательные словечки вроде ёлочки зелёные! имеют общий источник.
Погружаться в филологические глубины этого источника, как уже сказано, русский человек мог лишь обращаясь к зарубежным публикациям — за исключением предреволюционного издания словаря В. И. Даля под ред. проф. Бодуэна де Куртенэ (ДК 1-4), где была сделана, пожалуй, первая попытка отразить русские бранные слова и выражения в отечественной лексикографии (если не считать, разумеется, отдельных глосс и эвфемизмов, пропу­щенных ранее по недосмотру царской цензурой). Вместе с тем попытки специального лексикографического описания русской брани в России предпринимались давно. А. Ю. Плуцер-Сарно обнаружил в Отделе рукописей Российской национальной биб­лиотеки (НСРК. 1929.745 (1-12)) самый ранний рукописный об-сценный «Словарь Еблематико-энциклопедический татарских матерных слов и фраз, вошедших по необходимости в русский язык и употребляемых во всех слоях общества, составили извест­ные профессора Г…ъ, Б…ъ», помеченный 1865 г., но, видимо, со­ставленный несколько позже (Плуцер-Сарно 2000, 74). Такие попытки мотивировались стремлением увидеть и отразить в ело-
варном жанре русскую лексику такой, какова она есть в реаль­ной речевой стихии. Но они не имели шанса найти читателя, ибо изначально были обречены на безгласность.
Гласность наконец-то сделала в России возможным «печата­ние непечатного». Современная литература изобилует бранными словами и выражениями: А. Солженицын, Л. Копелев, Э. Лимо­нов, В. Аксенов, С. Довлатов, Юз Алешковский, В. Ерофеев, В. Сорокин—эти и многие другие писатели, книги которых прода­ются повсеместно и активно читаются, давно уже разорвали «за­говор молчания», которым был окружен русский благой и небла­гой мат. Даже произведения мощного и свежего вала современ­ной «женской литературы» не пренебрегают русской бранью — во всяком случае в ее весьма прозрачных эвфемизированных фор­мах. Для иллюстрации—лишь одна выдержка из очерка Т. Тол­стой «Политическая корректность»: «В целом первая задача по­литической корректности — уравнять в статусе (за счет подтяги­вания) отставших, обойденных, вышедших за рамки так называ­емой нормы. Считается, что низкая самооценка вредна для инди­вида, а стало быть, и для общества в целом. Оскорбление же на­правлено на понижение статуса оскорбляемого (дурак, дубина, мордоворот, рожа неумытая, засранец, мудила гороховый, жир­трест, промсосискакомбинат, осел, свинья, козел, корова, сука, пидарас, очкарик, жертва аборта, чурбан, чучмек, чурка, черно­жопый, деревня, скобарь, дерьмократ и многое, многое другое). Поэтому необходимо поднять самооценку и запретить любые ос­корбления. С этим можно было бы согласиться, но беда в том, что, раз начав, трудно остановиться и провести границу» (Тол­стая, Наталия, Толстая, Татьяна. Двое: Разное. М.: Подкова, 2001. С. 307). Как видим, грань между «приличными» и «непри­личными» бранными словами здесь достаточно переходима, что отражает реальную языковую стихию, в которую втянуты ныне и мужчины, и женщины.
Средства массовой информации чем дальше, тем больше «на­шпиговываются» экспрессивными единицами, включая и русскую брань. «Тематическая свобода, — замечает специалист по куль­туре речи й ораторскому искусству А. Н. Koxtee, ^м позволила писателям и журналистам рассказывать о таких ситуациях, кото­рые раньше для них были запрещенными. Это и привело к акти­визации бранной лексики в письменной речи, так как без нее не-

Интерактивный тир - это относительно новый и увлекательный вид развлечений.

Страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20

Этой темы так же касаются следующие публикации:
  • Из истории псковских говоров
  • Псковская жизнь как лингвистический источник
  • Псковская таможенная книга 1749г.
  • Оттепель
  • Интересное