Поиск по сайту

Словарь русской брани

САНКТ-ПЕТЕРБУРГСКИЙ ГОСУДАРСТВЕННЫЙ УНИВЕРСИТЕТ
Межкафедральный словарный кабинет  имени профессора Б. А. Ларина
В. М. Мокиенко, Т. Г. Никитина

матизмы, обсценизмы, эвфемизмы
4400 слов и 4000 устойчивых сочетаний
Санкт-Петербург
«Норинт»
2004
Рецензент Г. А. Лилич,
доктор филологических наук, профессор
(Санкт-Петербургский государственный университет)
Редактор И. А. Богданова
КАК [НЕ] ПОЛЬЗОВАТЬСЯ СЛОВАРЕМ
остав Словаря
Авторы предупреждают уважаемого Читателя, что лексикой и фразеологией, описываемой в словаре, лучше НЕ пользоваться. Не пользоваться, ибо бранный лексикон является языковым пас­портом, по которому сразу определяется социальный и образова­тельный статус любого человека, уровень его общей культуры. Как бы далеко ни зашла демократизация речи в нашем обществе и как бы ни были насыщены нестандартной лексикой произведе­ния современной литературы и средства массовой информации, активное употребление брани, особенно нецензурной, не рекомен­дуется: злоупотребление ею равносильно социальной аварии.
Иное дело — пассивное владение такой лексикой. Теперь, когда мутные потоки брани затопляют нашу письменную и уст­ную речь, игнорировать ее невозможно. Знание ее становится сво­его рода прививкой против неосознанного, «паразитарного» упот­ребления нецензурщины или ее эвфемизмов, нередко даже — эф­фективным средством самообороны против словесной агрессии. Предохранить читателя от инвекционной болезни и вооружить его на случай самозащиты — цель настоящей книги.
Словарь представляет собой попытку по возможности полно­го описания русской бранной лексики и фразеологии, зафиксиро­ванных литературными и нелитературными источниками или за­писанных самими авторами или их информантами.
Объектом описания являются около 8000 слов, фразеологиз­мов и пословиц. Большая часть материала дифференцируется по сфере употребления, по частотности, по стилистической характе­ристике, по употребительности и др.
Дифференцированный подход к сведенному воедино матери­алу дает возможность представить русскую бранную лексику как многослойную и достаточно разнородную, но взаимодействую­щую систему.
ВМЕСТО ПРЕДИСЛОВИЯ
Печатное слово — большая сила. Но непечатное — сильнее.
(Афоризм советских журналистов)
последнее время русская бранная лексика стала осо­бо притягательной материей как для филологических исследова­ний, так и для словарных описаний. Это притяжение во многом связано с эффектом «детабуизации табу», с освобождением от языкового пуризма и раскованностью современной речевой нор­мы. Но ведь именно взрыв интереса к этой недавно запретной словесной материи породил и огромную научную и научно-попу­лярную литературу о ней, и целый океан различных словарей и словариков, издававшихся в Англии, США, Германии, Чехии, а в последнее время — ив России (см. по возможности исчерпыва­ющую библиографию к нашему словарю).
В самом деле—парадоксально, но факт: первые записи рус­ской нецензурной брани принадлежат иностранцам. Так, в своей книге «Описание путешествия в Московию и через Московию в Персшаи обратно», увидевшей свет в 1656 г., немец Олеарий пишет и об эмоциональности московитов:
«При вспышках гнева и при ругани они не пользуются слиш­ком, к сожалению, у нас распространенными проклятиями и по­желаниями с именованием священных предметов, пЗсылкою к черту… и т. п. Вместо этого у них употребительны многие по­стыдные слова и насмешки, которые я никогда бы не сообщил целомудренным ушам, если бы того не требовало историческое повествование…
Говорят их (матерные выражения) не только взрослые и ста­рые, но и малые дети, еще не умеющие назвать ни Бога, ни отца, ни мать, уже имеют на устах ебу твою мать, и говорят это роди­тели детям, а дети родителям…» (Olearius 1656, 191; Олеарий 1906, 187).
При этом иностранцы сразу же поняли и опасности, которые таит в себе употребление такой брани в несоответствующем мес­те и в неподходящей ситуации. Ганзейский купец Т. Фенне в сво-
ПРЕДИСЛОВИЕ
ем «Русско-немецком разговорнике», составленном во Пскове в 1607 г., приводя некоторые наши «матизмы», предупреждает, что пользоваться ими следует с осторожностью, «по разрешению» («mit tbchtenn») (Fenne 1961-1970, 89). Такие свидетельства — одни из первых письменных фиксаций «основополагающей» фор­мулы русского мата. Не случайно профессор МГУ Б. А. Успен­ский, труды которого сейчас особо интенсивно читаются и почи­таются славистами всего мира, этой формуле посвятил обшир­ное исследование. Опубликованное первоначально в Венгрии (Успенский 1983; 1987) и США (Успенский 1988), оно теперь известно русскому читателю в нескольких перепечатках (напр., Успенский 1996).
Со времени Олеария, разумеется, «золотые запасы» русской брани накапливались, записывались, истолковывались, изуча­лись. И картотека авторов этого словаря открывается записями 1960 г., когда один из нас, будучи студентом Ленинградского университета, присутствовал на обсуждении словарных статей «Псковского областного словаря», которое велось под руковод­ством его основателя Б. А. Ларина. Обсуждалось слово блядь и его производные, объем которых составлял не менее печатного листа. К сожалению, несмотря на все усилия руководителя Меж­кафедрального словарного кабинета, этот печатный лист так и остался непечатным из-за издательского целомудрия того времени.
Не имея ни возможности, ни надежды когда-либо увидеть та­кого рода русский народный лексикон опубликованным, соста-вителш<Псковского областного словаря» и других словарей пол­ного типа неутомимо накапливали такой материал в картотеках, памятуя слова Б. А. Ларина о том, что «полнота определяется по четырем измерениям: словнику (составу заглавных слов); разра­ботке значений и употреблений слов; цитации (исчерпывающему указанию, в каких местах встречается слово); грамматической и стилистической классификации» (Ларин 1974,1,6). Ларинцы, как известно, с 50-х годов питали особый интерес к живому русскому Слову—от его «капельного» истечения в книжную речь Древней Руси до половодья разговорной стихии в языке некоторых совре­менных писателей или — на огромных диалектных просторах России. Это и понятно: если отсечь от словарной системы все эк­спрессивное, в том числе бранное, любое слово рискует либо пол­ностью засохнуть, либо стать полуживым.
Вот почему, когда в начале 1990-х годов берлинское изда­тельство «Dieter Lenz» попросило одного из нынешних состави­телей написать словарь русской брани для немецких студентов и переводчиков, начинать эту работу с нуля не пришлось. Конечно же, в моей картотеке обнаружились и немалые лакуны, от много­го периферийного и узкорегионального пришлось отказаться, мас­су свежих материалов необходимо было извлекать из все разрас­тавшейся художественной и научной литературы. Ядро словаря, однако, составили многолетние записи русской разговорной речи в разных городах и весях нашей страны.
Не скрою: предложение немецкого издательства я принял не сразу и не без колебаний. Материалы собирались мною для себя, из чисто филологического интереса к живому слову, по старой лексикографической привычке к максимальной регистрации ре­чевых фактов, привитой Б. А. Лариным. Но и интерес студентов Свободного Берлинского университета, и постоянные вопросы коллег-славистов, и историко-этимологические и мифологичес­кие проекции этой темы, и—главное—полное раскрепощение и интенсивная «матизация» современной русской литературы, пе­чати и речевой среды—все это побудило меня сесть за компью­тер. Так первый вариант «Словаря русской бранной лексики» (Мокиенко 1995) увидел свет.
Реакция коллег-филологов на этот словарь убедила меня в своевременности и оправданности обращения к этой «неодно­значной» теме. В самом деле: на книгу, предназначавшуюся не­мецким славистам и вышедшую тиражом 300 экземпляров, от­кликнулось десять рецензентов1 из разных стран.
Лишь один из них (см.: Беликов 1996), вдохновленный мате­рией данного словарного жанра, совершил обряд инвективных излияний и.в адрес составителя, что дало мне еще один повод, в том же журнале изложить свой подход к изучению и словарному описанию бранной лексики (Мокиенко 1998). Во всех других ре­цензиях не только признавалась оправданность общих принци­пов описания материала, но и положительно отмечались такие моменты, как отбор лексики с ориентацией на системную полно­ту, детаиизированная регистрация идиоматики, стремление дать
читателю по возможности историко-этимологическую и культу­рологическую информацию. Некоторые рецензенты (что, разуме­ется, составителя особо порадовало) стали основательными ис­следователями русского бранного лексикона. Так, материал сло­варя «вдохновил» известного тартуского слависта А. Д. Дули-ченко (Дуличенко 2001) на разработку словообразовательной и семантической типологии «поля брани», которая перспективна и в лексикографическом отношении.

Не стоит переживать, ОП 1д опорная плита действительно качественная и прослужит максимально долго.

Страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20

Этой темы так же касаются следующие публикации:
  • Из истории псковских говоров
  • Псковская жизнь как лингвистический источник
  • Псковская таможенная книга 1749г.
  • Оттепель
  • Интересное