Поиск по сайту

По проселочным дорогам

рые эмигранты, как и я, и ему они не интересны. Этот ответ звучал уже почти насмешкой. Прощаясь, он спросил, может ли ои оставить мне несколько советских газет. Я ответила, что возьму их охотно, и затем уже откровенно насмешливо протянула: «Интересно заглянуть в мир неизвестный, незнакомый». Майор ответил мне в том же тоне: «А может быть, стоит только припомнить…» В дверях он обернулся и сказал тоном ложного пафоса: «Я был два раза ранен, клянусь своей кровью, что, если вы вернетесь, вам ничего не будет». Дешевая же у него была кровь! Переводчик, все время молчавший, вдруг спросил, нет ли у меня русских книг, он бы почитал и вернул обратно. Это был предлог еще раз зайти; я ответила, что русских книг у меня нет.
Страшное посещение окончилось благополучно, гарантии, что оно не повторится, не было, но и вероятность нового «свидания» была не слишком велика: если бы они хотели похитить меня силой, то сделали бы это сразу.
Когда я развернула номера «Правды», оставленные майором, то от удивления стала протирать глаза. Несколько раз я смотрела на дату: действительно это 1946-й, а не 1941 год? Прогремела страшная война, погибли миллионы людей, другие очутились в чужих краях, весь мир, казалось, переменился, а страницы «Правды» были полны занудными репортажами о свинарках, о поставивших рекорды заводах и т д. и т. п. Три первые страницы газеты я бы могла написать сама по памяти, если б только мне сказали, какие названия совхозов и колхозов, заводов и фабрик и какие имена героев труда надо проставить. И только когда я дошла до четвертой страницы, иностранных известий,я поняла, что это все же не 194!-й,а 1946 год…
В УННР меня все же проверили, но очень поверхностно. Руководила проверочной комиссией американская еврейка Пик, хорошо говорившая по-немецки; ее почему-то все очень боялись. Но ко мне она отнеслась весьма благожелательно, приняла на веру мою версию о стране эмиграции и через несколько минут отпустила. Люди, ждавшие очереди со страхом на лице, спрашивали меня, как было. Я неосторожно упомянула о Риге, и немолодой мужчина вдруг заговорил со мной по-латышски; теперь испуг появился на моем лице, и ои, добродушно усмехнувшись, сказал по-русски: «Не понимаете по-латышски, что ж, это бывает». Немолодые прибалтийцы, жившие еще в России до самостоятельности Прибалтийских стран, хорошо относились к русским и покрывали их, если было нужно. А многие
молодые злились и утверждали, что мы их дискредитируем, хотя я и ие знаю как. Ничем позорным большинство из нас себя не запятнало, да мы и ие утверждали, что мы латыши, говорили только, что там жили.
В коридорах УННР можно было встретить знакомых, и однажды я столкнулась с начальником трудового лагеря в Вольфеие, русским немцем Лемаиом. В мае 1945-го американцы его арестовали было, но жители лагеря ходили просить за него, так как он никого ие обижал; его отпустили. Он мне сказал, что мои родители уехали из Вольфеиа на Запад, но куда именно, он ие знал. Лемаи сказал, что его семья — жена и дети — осталась в Восточном Берлине и он решил ехать к ним и пойдет в советское представительство.
Потом мы снова встретились, и он рассказывал, как побывал там. Ему сказали, чтобы он написал свою биографию и пришел через неделю. Через неделю подтвердили, что биография верна, но он упустил некоторые события, и перечислили их. Ои был поражен, подтвердил эти данные, но добавил, что считал их несущественными. Советский представитель снисходительно кивнул, в самом деле несущественные. Затем ои спросил Лемаиа, зачем ои хочет ехать в Восточный Берлин. Лемаи повторил, что там его семья, он хочет соединиться с ней. Тот пристально на него взглянул и сказал: «А иа самом деле зачем вы хотите туда ехать?» Потрясенный Лемаи стал заверять, что ои на самом деле хочет ехать только ради семьи. Поверили ли ему, Лемаи ие зиал, но обещали, что разрешение, вероятно, дадут.
Лемаи зиал, что, несмотря на то, что ои был немецким гражданином, ехать в советскую зону опасно, ио любовь к семье была сильнее. Получив разрешение, ои предложил мне переехать в меблированную комнату, которую снимал у очень милых, приветливых немолодых супругов. Я познакомилась с ними, посмотрела комиа-ту и решила переехать; хотя со старухой мои отношения наладились, она оставалась неприятной, и еще я зиала, что советские представители могут иайти меня по любому адресу, однако как-то приятней было жить там, куда нога их еще не ступала. Теперь уже хозяйка уговаривала меня остаться, ио я решила иначе: предложила ей взять в комнату знакомую мие супружескую пару русских эмигрантов, иа что оиа согласилась.
Квартира, куда я собиралась въехать, принадлежала страховому обществу, и надо было получить от их представителя разрешение.
Вместе с хозяином мы пошли к этому представителю. Он стал куражиться, и я с удивлением наблюдала, как униженно просил его мой будущий хозяин, немолодой почтенный человек. Представитель обратился ко мне и спросил, есть ли у меня разрешение на проживание в Мюнхене. Надо сказать, что в августе 1945 года было распоряжение, что с первого числа этого месяца ввиду перенаселенности города все, кто в него въезжают на жительство, должны получить специальное разрешение; я же прибыла в Мюнхен в июне, а задним числом распоряжение не действовало. Я сказала ему это. Он настаивал, что разрешение нужно, и воскликнул: «Я же должен знать законы!» Я ответила: «Должны были бы, но, очевидно, не знаете». Он удивленно на меня взглянул и дал добро на въезд в квартиру страхового общества.
Но прожила я в этой комнате недолго. Неожиданно с востока прибыли не то родственники, не то близкие друзья моих хозяев, у которых не было крыши над головой. Хозяевам было очень неловко, они всячески извинялись; я могла их понять. Однако тогда я уже вошла в систему жильцов комплекса этой страховой компании, и взамен мне предоставили комнату в рамках этого комплекса. Там шли постоянные уплотнения, и от старых хозяев, владевших целой квартирой, отбирались временно комнаты, куда вселялись беженцы, и каждый был рад получить одинокого человека, а не семью с детьми. В четырехкомнатной квартире (где раньше жили сын, павший на войне, и дочь, вышедшая замуж и уехавшая в Дюссельдорф) самим хозяевам была оставлена только одна комната. Кроме меня, здесь жила еще молодая служащая, а потом в третью комнату приехала племянница хозяина из провинции, чтобы учиться в Мюнхене. Мы, три девушки, подружились, хозяева относились ко всем одинаково хорошо, так что атмосфера была приятная.

Страницы: 1 2 3 4 5 6

Этой темы так же касаются следующие публикации:
  • Сахаровские слушания в Риме
  • 20-е годы Западный Берлин.
  • Пражская весна
  • Поиски родителей
  • Интересное