Поиск по сайту

По проселочным дорогам

Между тем деньги подходили к концу, а работы у меня все еще не было: найти работу у немцев было очень трудно. Пришлось идти к американцам, в вышеупомянутую беженскую организацию УННЕ Мне предложили знатную работу: чистить картошку на их огромной кухне. Я согласилась.
Повар и другое кухонное начальство были поляки, картошку чистили русские и одна чешка. Среди нас были немолодой русский из первой эмиграции и совсем молоденькая русская девушка. Немцы ее вывезли на работу еще тогда, когда оккупация держалась крепко, и она сначала не боялась возвращения на родину. Ей, конечно, хотелось домой. Девушка была из простой семьи, очень хорошенькая. Она и ее подруга уже сели в поезд возвращенцев. Когда этот поезд пересек границу оккупации, советские конвоиры взяли нескольких девушек из числа русских возвращенцев, увели их и изнасиловали. Затем бросили через плечо этой девушке и ее подруге: «Следующие будете вы». Ночью обеим девушкам удалось спрыгнуть с поезда. Они пошли в сторону американской оккупации. Они знали, что на самой границе, но уже на американской стороне находится город 1оф, а перед ним — советский пост. Они спрятались в кустах, но постовой на них наткнулся, однако, на их счастье,
решил, что они идут из американской зоны. Ясно, что они разыграли из себя немок, не понимающих по-русски, солдат же знал только несколько немецких слов. Они по-немецки объясняли ему, что живут в 1офе, что хотели навестить тетю, живущую в советской зоне оккупации. Он закричал на них, что это запрещено, и погнал «обратно» в 1оф. Им только того и надо было. Эта девушка пела советские песни, восхищалась фильмами, где красные побеждали белых, и старый эмигрант сказал ей как-то: «Вот вы настроены за красных и против белых, но боитесь вернуться к этим красным. Я хоть последовательнее, я всегда был против красных и потому теперь здесь». В лице этого эмигранта я столкнулась с той частью первой эмиграции, от которой страдали многие русские, бежавшие теперь: они презирали бывших советских, считая их всех необразованными и вульгарными. Мой соработник утверждал, что сразу, по одному виду, отличит старого эмигранта или эмигрантку от нового. Меня это возмутило, и я решила разыграть роль старой эмигрантки. Я делала это несколько месяцев весьма успешно, чуть не сорвалась только раз, сказав слово «неувязка», которого старые эмигранты не употребляли. Когда я потом сказала ему, что я военная эмигрантка, он мне не поверил, и мне пришлось описывать ему Петербург, приводить подробности, которые я не могла бы знать, не прожив там достаточно долго Только тогда он мне поверил, и это несколько сбило его спесь.
Денег нам на этой работе не платили, но давали сигареты, да и работа была сытной. Я не курила и от продажи сигарет получала достаточную плату за работу: сигареты на черном рынке стоили дорого. Я стала приносить еду в котелке своей хозяйке, и она сменила гнев на милость.
Время шло, наступили холода. Нам выдали дрова, мокрые и малопригодные. Немцы к ним не привыкли, они топили печи углем, а печи были еще во многих квартирах. В моей комнате стояла прекрасная кафельная печь, похожая на русскую. К дровам выдали охапку сухих щепок. Получив дрова, хозяйка решила «услужить» мне; вернувшись раз с работы, я встретила ее в растрепанных чувствах: «Эти дрова разжечь нельзя, — воскликнула она, — делайте с ними, что хотите!» Я посмотрела в печь и успокоила ее: дрова были положены плотно друг на друга, щепки валялись на полу неиспользованными, а перед этой грудой сырых дров она жгла бумажки. Я сказала ей, что разожгу печь, чему она не поверила. Вынув дрова,
я сложила их костром, положила под них щепки, и вскоре дрова пылали веселым пламенем.
Я никогда не любили носить с собой документы, свой временный паспорт, да и свои опасные дневники я оставляла в комнате. Но однажды меня точно что-то толкнуло: не надо все это оставлять в комнате, кто знает… Я купила большую сумку и стала таскать все с собой. Однажды в УННР был вечер самодеятельности, я осталась н вернулась домой позже чем обычно. Внешняя дверь имела два замка: обычный и наверху французский. Моя старая хозяйка не запирала дверь на французский замок. У меня был ключ только от нижнего замка. На этот раз я не смогла войти: дверь была заперта и на французский замок. Хотя я перед тем и не думала о советских представителях, я каким-то инстинктом поняла, почему дверь так необычно заперта: там сидят советские представители. Я позвонила. Хозяйка открыла мне и сказала: «Zwei Herren warten auf Sie» («Два господина ждут вас»). Я уже догадалась, что это за господа. Они сидели в комнате хозяйки, и она утверждала, что они в мою комнату не заходили. Я была уверена, что они ее обыскали, зачем бы иначе надо было хозяйке запирать дверь на верхний замок. Но я ее не обвиняла: старая немка не могла противостоять военным властям победителей. Я сказала, что сейчас приду, только сниму пальто. Я прошла в ванную комнату и бросила свою сумку с документами за ванну — между стеной и ванной. Затем в своей комнате я сняла пальто и пошла в комнату хозяйки. Когда я вошла, оба мужчины вскочили и приветствовали меня: «Здравствуйте, Вера Александровна». Один из них был в форме, майор советской армии, высокий человек, метра два ростом, с огромными руками. Одной ладонью он мог бы зажать мне рот и унести, как пушинку. Другой был в штатском, довольно щупленький человечек, переводчик для разговоров с хозяйкой. Не скрою, у меня едва не перехватило горло. Ясно, что майор это заметил, он начал по-доброму: «Я знаю, что незваный гость хуже татарина, но мы пришли только поговорить с вами». Стараясь по возможности не выдать волнения, я села и спросила, о чем же они хотят со мной поговорить. И майор замурлыкал: мол, в разоренной 1ермании мыкаются русские люди, не решаясь вернуться на родину, тогда как родина ждет их и пр. «Зачем же они создали такой режим, что русские боятся возвращаться на родину? — думала я, слушая его. — В какое нормальное государство боялись бы возвращаться его граждане, попавшие в ходе жестокой
войны в чужую, да еще недавно враждебную страну». Но я не сказала этого. Разыгрывая роль старой эмигрантки, я заметила, что я не из тех, кого они разыскивают. И даже довольно дерзко спросила: «Ведь вы же не принимаете в страну потомков белой эмиграции?» Он пробормотал что-то вроде того, что через некоторое время они начнут принимать и старых эмигрантов. А затем задал ожидаемый вопрос: в какой стране я жила в эмиграции? Я была уверена, что он знает мою официальную версию о Риге, и так же не сомневалась, что его переводчик — прибалт, и именно из Латвии, а большинство балтийцев владели тремя языками: русским, немецким и языком своей страны. Если б я сказала: «В Латвии», переводчик заговорил бы со мной по-латышски и майор меня бы тотчас «раскрутил». Поэтому я ответила: «Вы сказали, что пришли поговорить, а вот наш разговор начинает походить иа допрос». Майор вскинул обе руки и воскликнул: «Боже сохрани!» Он перевел разговор на другие темы, спросил меня, печатаю ли я на машинке. Я кивнула утвердительно. Они переглянулись. Я подумала, что они не все обо мне знают, о моей работе в газете они не знают, думают, что я была переводчицей и машинисткой, тем более что от моей хозяйки слышали, что я свободно говорю по-немецки. Майор предложил мне поработать машинисткой в их репатриационной миссии, никто не будет на меня нажимать, я могу продолжать жить на частной квартире, только приходить работать. Я отказалась. И вдруг среди этих мирных разговоров, буквально посреди фразы спросил резко, властно, как будто огрел ударом хлыста: «Так где вы жили в эмиграции?» Это был уже знакомый мне тон: такой пришлось слышать во Пскове оттого гестаповца, который приезжал на нашу работу. Тому, кто никогда не слышал этого тона, трудно объяснить, как он действует, как он может вызвать невольный ответ на поставленный вопрос. И я чуть не выпалила свою версию, что я жила в Риге. С огромным, трудом мне удалось удержаться. Глубоко вдохнув воздух, я сказала: «Мы, кажется, уже споткнулись на этом вопросе и согласились, что он походит на допрос». Майор больше не повторял своей попытки выяснить, где я жила. Он был достаточно опытным, чтобы понять, что если он не сбил меня неожиданностью, то уже больше не собьет. Я же поняла, что у него нет задания увезти меня силою, и успокоилась. Мы еще поговорили. Ои предложил мие рассказать, где есть еще «несчастные русские, страдающие в Германии и боящиеся вернуться домой». Я ответила, что все русские, которых я~знаю, такие же ста-

Страницы: 1 2 3 4 5 6

Этой темы так же касаются следующие публикации:
  • Сахаровские слушания в Риме
  • 20-е годы Западный Берлин.
  • Пражская весна
  • Поиски родителей
  • Интересное