Поиск по сайту

Федор Августович Степун

Но два спора, расколовших даже участников семинара на сторонников Степуна и моих, запомнились мне особенно (я тогда была уже на старшем курсе). Один из споров носил определенно экзистенциальный принципиальный, а не только интеллектуальный характер. И именно поэтому невозможно было уступить или хотя бы пойти на компромисс.
Степун не раз рассказывал — есть у него это и в воспоминаниях, — как он, интересуясь существовавшими между февралем и октябрем 1917 года партиями, заходил в их штаб-квартиры. Зашел он и к большевикам. Казалось, в полном синего табачного дыма помещении большевиков была не маленькая группка людей, а сотни и тысячи, невидимо стоявшие за их спинами. Так он это почувствовал тогда.
Склонный к мистике, он не сомневался, что за спиной большевизма стоит дьявол. Дьявол этот представлялся ему хаотичным, огнедышащим, подвижным и даже творческим, если под этим подразумевать слова Бакунина: «Разрушение — это тоже творческая страсть». В книге «Бывшее и несбывшееся» Степун пишет, что в Ленине было много от негативной «мистики разрушения» Бакунина, иначе он не увлек бы за собой стольких людей.
Степун пережил это так, и это навсегда запечатлелось в его уме и душе. Я же попала в Германию из страшного, совершенно мертвого сталинского царства. Я не могла представить себе ни огнен-ность, ни «творческую страсть» к разрушению, пусть страшную, но все же страсть. Я вышла из могильного оцепенения зо-х годов. О них Пастернак в «Докторе Живаго» пишет как о «колдовской власти мертвой буквы», настолько страшной, что даже война с ее реальными ужасами показалась многим освобождением. Тогда я не могла опереться на Пастернака: «Доктор Живаго» еще не был написан, однако ощущала именно то, что Пастернак характеризует «колдовской властью». Не умея так сформулировать, я говорила:
пусть будет сатана, но сущность сатаны именно в том, что он мертв, что он холоден, что его дыхание замораживает все окружающее. Я ссылалась на Данте и его сатану, находящегося не в огне ада, а во льду, и цитировала Лермонтова об истинном лице Демона: «И веяло могильным хладом от неподвижного лица». Тогда я первый и последний раз видела, как Степун вспылил. «Какое мне дело до поэтов!» — воскликнул он. Отчего бы нам было не заключить компромисс на том, что в известный период искушения дьявол может прикинуться горячим, разрушительно-творческим, полным движения, хотя движение это и мнимое. Но, захватив в свои руки власть, он раскрывает свою истинную мертвенную, застывшую натуру. Такое решение вопроса было бы, вероятно, правильным и должно было бы прийти в голову несравненно более опытному Степуну. Но он его не предложил. Не было ли это его упорство внутренней самозащитой, самооправданием? Большевизмом Степун никогда не увлекался, но какой-то частью своего «я» он крепко находился в узах либерально-революционного духа. Он участвовал в февральском междуцарствии и даже защищал Советы и их роль.
Этого периода его жизни я так и не смогла понять. Помню разговор, состоявшийся у него на квартире. В то время в Мюнхен приезжал Керенский. Он выступал, и многие стремились его послушать и даже пожать ему руку. Я же не пошла даже из любопытства: слишком большую горечь испытывала я при встрече с теми, кто проиграл Россию большевикам. Тогда, у Степуна, я сказала ему: «Если бы я встретила Керенского, я дала бы ему пощечину». К моему ужасу, признаюсь, Федор Августович ответил: «Можете начинать с меня, я стоял за его спиной, когда он подписывал ордер на освобождение Троцкого». Я остолбенела (этих подробностей в его воспоминаниях нет, хотя в то время, когда произошел наш разговор, воспоминания еще не были изданы). Я и сегодня не знаю, отчего ни тогда, ни после, когда я подружилась с ним и его чрезвычайно приятной и умной женой Натальей Николаевной, я так и не спросила его, как мог он сочувствовать этому. Может, подсознательно я опасалась, что его ответ оттолкнет меня, а я уже тогда ценила его и не хотела испытывать внутреннее противоречие в моем к нему отношении. Не один раз потом я перечла «Бывшее и несбывшееся», но так и не Поняла, какие пружины двигали им в акте освобождения Троцкого.
Я никак не свожу движущие силы истории к действиям отдеЛь-
ных личностей и все же уверена, что без Ленина и Троцкого большевистский захват власти 25 октября 1917 года не состоялся бы. А ситуация тогда менялась так быстро, что отложенный на месяцы или даже на недели переворот мог бы никогда не состояться. И не погибли бы миллионы лучших людей России, не пришлась бы искать нам приюта вне родины, и не было бы глубокого кризиса сегодняшней России, который ни политики, ни ученые не знают, как разрешить.
Сам Степун отвергал детерминизм. Он часто повторял, что каждый человек в глубине души знает, что мог бы поступить и иначе. «Все понять — все простить, а все простить — значит ничего не понять, так как есть вещи, которые нельзя прощать» — был один из его афоризмов. Но здесь речь идет не о прощении или непрощении, в данном случае у нас на это нет права. Мне, однако, трудно его понять, поскольку Степун сам в воспоминаниях пишет, что победа Ленина казалась ему возможной и страшной.
Этические проблемы всегда интересовали Степуна не только в домашних беседах, но и на семинарах. В воспоминаниях он пишет, что и сейчас, считая правильной свою деятельность на фронте с февраля по ноябрь 17-го революции в духе революционного оборончества, одновременно вспоминает о ней с угрызениями совести, так как подавлял тогда ту часть своей натуры, которая жалела старую обреченную Россию. И этот внутренний компромисс, этот грех неискренности не был неизбежен: он мог отказаться от активной деятельности и выполнять только свой долг офицера. Он рассказал нам об одной ситуации, в которой, по его мнению, греховное действие было неизбежно и все же оставалось греховным. Это было время, когда армия начала разлагаться: обстрелянные солдаты, привыкшие к дисциплине, еще держали фронт, ио новобранцы не проявляли уже никакой охоты воевать и при случае дезертировали, открывая фронт и обрекая на верную гибель стоявших впереди солдат. Чтобы вернуть их в строй, он был вынужден отдать приказ стрелять по бежавшим. Некоторые были убиты, но большая часть вернулась, и старые солдаты были спасены. Федор Авгу-стович говорил, что он понимал бежавших, более того, сочувствовал им, считая стрельбу но ним грехом, и все же вынужден был это сделать, чтобы спасти оставшихся на передовой. Анализируя такие ситуации, он приходил к выводу, что иногда необходимо пойти и на грех. Это весьма сомнительный вывод, ибо не нам решать, является
ли такой вынужденный для спасения большего числа людей поступок грехом или нет. Об этом может судить только Господь Бог.
Вся трагическая бессмысленность Первой мировой войны с самого ее начала выпукло выступала в другом рассказе Степуна, воспроизведенном в его воспоминаниях. Это рассказ о разговоре с сибирскими новобранцами, призывом которых он руководил. Они спрашивали, христиане ли немцы и как можно сражаться против христиан. В памяти новобранцев были рассказы о войнах против Турции и Японии. Но в книге опущен второй вопрос новобранцев, о котором рассказывал нам Степун. На его ответ, что Германия сама объявила иам войну, последовал вопрос: «А может быть, немцы очень бедны? Мы бы сделали для них сбор; для нас это обошлось бы не так накладно, как теперь бросать наши хозяйства и ехать за тысячи верст воевать». Я слушала этот рассказ, который он не раз повторял, всегда с болью в сердце. Простые деревенские парни инстинктивно чувствовали не только ненужность, но и страшную пагубность этой войны христиан против христиан. Как могло произойти это коллективное безумие?..
Степун рассказывал не раз и об эпизодах периода национал-социализма. Он вел себя тогда очень смело, что подтверждает и один из его бывших учеников из Дрездена, который удивлялся, что Сте-пуиа тогда не арестовали. Так, на лекции, когда еще ему разрешено было читать, он как-то сказал: «Если бы мне пришлось встретиться с Вгглером, как бы я к нему обратился? Mein Fiihrer (мой вождь)? Нет, ибо мой вождь только Иисус Христос. Господин рейхсканцлер? Нет, после Бисмарка я не могу Гитлеру дать этот титул! Просто господин Гитлер? Нет, это в моих глазах было бы слишком фамильярно, я не хочу с ним такой фамильярности». В самом деле, в СССР за такие речи его бы немедленно арестовали. Возможно, очередь дошла бы и до него, если бы национал-социализм просуществовал дольше. У него на квартире производились обыски, и однажды после очередного обыска он сказал обыскивавшим: «У меня в жизни было столько обысков. А вам, господа, нужно этому ремеслу еще учиться». Они смутились. Однако когда они ушли, Степун, к своему возмущению, обнаружил, что они съели его ликерные конфеты. Но пока все это выглядело как анекдот. У немецкого диктатора не хватило времени…
После войны Степун получил возмещение за годы, когда ему было запрещено читать лекции, и это помогло ему остаться в

Ulrarejob1975 дневник играть онлайн шахматы.

Страницы: 1 2 3 4

Этой темы так же касаются следующие публикации:
  • МОИ ТРИ ЖИЗНИ
  • Смерть отца
  • Профессор Франц Шнабелъ
  • 20-е годы Западный Берлин.
  • Интересное