Поиск по сайту

Федор Августович Степун

Тогда я еще мало что знала о христианстве, и, хотя не сомневалась в существовании Высшего Существа, представление о нем у меня было довольно туманное. Как-то в ходе одной из дискуссий на семинаре я сказала, что, поскольку все развивается, может быть, пришло время для возникновения новой религии, которая сменит христианство. Полушутя Степун возразил: «Если б я был священником, я бы сказал: Боже, будь ей милостив, — и, став серьезным, добавил: — Как философ я скажу, что глубже и выше христианства ничего быть не может». Этот ответ мне лично тогда ничего не дал. Сущность христианства мне раскрыл другой мой учитель — Рома-но Гуардини. И только после этого я сумела оценить истинность тогдашнего ответа Степуна.
Очерчивая две основные линии русского мышления: религиозное, почвенное, национальное с одной стороны и атеистическое, социалистическое, связанное именно с этими западными тенденциями, с другой, Степун оставлял для немецких слушателей нераскрытыми многие важные побочные линии русского мышления. Так, он совсем не затрагивал связи верующего западничества с такими крупными мыслителями, как П. Я. Чаадаев и В. С. Печерин. Не рассмотренной им осталась и яркая и неповторимая личность Константина Леонтьева. О нем у Степуна было, по моему убеждению, чрезвычайно искаженное представление (но об этом позже). Не коснулся он и отчаянных попыток, предпринятых А. К. Тол-
стым, по синтезу лучшего из православия и почвенничества, а также из западных традиций в ностальгическом возвращении к Киевской Руси.
Свою докторскую диссертацию в Гейдельберге Федор Августо-вич посвятил Владимиру Соловьеву. Естественно, он включил его в читавшиеся им курсы. Но как ни странно, в мое время ои не посвятил этому чрезвычайно важному мыслителю ни одного специального курса. Он читал в одном семестре и о Вл. Соловьеве и о Льве Толстом. В краткой биографии Вл. Соловьева Степун нарисовал образ мистика, повторив его и в своей книге «Mystische Schau» (Munchen, 1964); он не затронул философские и богословские проблемы, которым Соловьев посвятил так много трудов. Возможно, это произошло и оттого, что Степуну не удалось вместить этот курс в рамки отведенных часов. Помню, как жаль мне было, что курс оборвался и Федор Августович не попробовал его повторить. Не затронул он и так мучившей Соловьева проблемы национального и даже националистического христианства и кафедры апостола Петра. В рамках его биографии Степун указал на то, что В. Соловьев за четыре года до своей смерти тайно присоединился к Вселенской, как он это понимал, то есть Католической Церкви. Но Степун ие раз повторял, что философ после первого причастия больше не причащался, а перед смертью его посетил православный священник.
Это непонятное для Степуна явление прояснилось уже после его смерти, когда на Запад попала рукопись племянника Вл. Соловьева о. Сергея Соловьева, священника восточного обряда Католической Церкви, погибшего в советских концлагерях. О. Сергей Соловьев готовил книгу о своем знаменитом дяде к двадцатипятилетию со дня его смерти, наивно полагая, что в период нэпа эту книгу можно будет издать. На Западе книга увидела свет только через полвека. Как священник восточного обряда, о. Сергей был женат и имел двух дочерей. Одна из них сохранила рукопись и передала ее на Запад, (вспоминается М. Булгаков: «Рукописи не горят»). О. Сергей рассказывает в ней, что о. Толстой, католический священник восточного обряда, принявший Соловьева в лоно Церкви, должен был сразу же бежать за границу, так как до 1905 года переход из православия в другие вероисповедания карался ссылкой в Сибирь. Других католических священников восточного обряда в России не было, а в рамках западного Вл. Соловьев причащаться ие хотел: он
ведь очень ратовал за сохранение восточного обряда. Но этой книги Федору Августовичу уже не удалось прочесть, она вышла в свет через 12 лет после его кончины.
В моих воспоминаниях об этом курсе, прочитанном Ф. А., образ Л. Толстого запечатлелся ярче, чем образ Вл. Соловьева. При сравнении Толстого и Соловьева главным, конечно, был спор о непротивлении злу насилием. Помню восклицание Степуна: «Толстой проделал огромную работу, изучил древнееврейский язык, освежил в памяти греческий, чтобы прочесть Ветхий и Новый заветы в оригинале, и вычитал только то самое, что он и до этого чтения усматривал в Библии, то есть то, что он сам в нее вложил». Яркость образа Льва Толстого в лекциях Степуна объясняется, вероятно, тем, что сам Федор Августович был не в меньшей, а возможно, и в большей степени художником, чем философом. Вернее, профессором философии, как определял он сам: «Если человеком владела одна-един-ственная идея, он становился философом, если же человеком владеют разные идеи, он становится профессором философии». Подобные афоризмы оживляли занятия и тоже свидетельствовали о художественной натуре Степуна.
Лекции Степуна всегда оставались в рамках дореволюционной русской мысли. Если Степун, подробно останавливаясь на Бакунине и подчеркивая его сатанизм (по словам Бакунина, сатана является прообразом революционера, так как он знает, что Бог есть, и все же против Него борется), давал хотя бы краткий очерк русских корней Ленина—Бакунина, Ткачева и Нечаева, — то о самом Ленине лекции он не читал. О Ленине он лишь иногда упоминал как о своем современнике. Так, он рассказывал, что слышал его знаменитую речь с броневика, когда Ленин вернулся в Петроград. На первый взгляд Ленин не обладал талантом оратора. Говорил монотонно, в одном ритме, подчеркивая свои слова взмахами вытянутой руки, как ударами топора. Однако, к своему собственному удивлению, Степун вдруг заметил, что ритм этот вкладывается в мозг слушателей, они начинают втягиваться в него, следовать ему вплоть до исступления. Это несколько напоминает действие современной рок-музыки, тоже состоящей из ритма без всякой мелодии.
Не читал он и курса по теории марксизма-ленинизма с соответствующей критикой. Не читал Степун и о мыслителях, которых знал близко, с которыми вместе был выслан из советской России и которые уже до революции духовно преодолели марксизм. Я имею
в виду Франка, Булгакова, Вышеславцева, Лосского, Бердяева. Возможно, у него еще не было временного «расстояния» для объективизации их мышления хотя бы в рамках субъективного восприятия. Степун не раз говорил и писал, что социолог в противоположность естествоиспытателю ие может полностью абстрагировать свой субъект от изучаемого объекта: сам процесс изучения уже меняет рассматриваемый объект. Как теперь выяснилось, процесс изучения и в микрофизике меняет рассматриваемый предмет.
В те первые послевоенные годы казалось, что в Германии марксизм уже не может возродиться как интеллектуальное искушение. Тогдашняя молодежь пережила на себе искушение национального социализма и видела жалкие результаты господства в течение четверти века интернационального социализма. Война, близость собственной смерти, смерть друзей и членов собственных семей вызывали, как это бывает везде, потребность в духовном осмыслении. Решений назревших вопросов, выхода из внутреннего кризиса искали не в теориях материализма, а в духовных аспектах, и многие — в христианстве. Если на лекции Степуна приходило до зоо студентов, то несколько позже на лекции Романо Гуардини, читавшего христианское мировоззрение, когда он перешел в Мюнхен изТю-бенгена и когда отстроили «аудиторию максимум», приходило до iooo человек, мест не хватало, сидели на ступеньках, стояли в проходах.
Мы жестоко ошибались, думая тогда, что марксизм в Германию не может вернуться. Когда в конце бо-х годов возникли бурные марксистские течения среди студенчества — образовались красные ячейки и группы спартакистов, а также марксистские объединения, — большинство немецких профессоров философии оказались духовно безоружными. Они не изучали ни марксизма, считая его бессодержательным в философском смысле, ни духовно преодолевших его русских мыслителей, живших долгие годы на Западе, но, к сожалению, не вызывавших к себе достаточно большого интереса. Жаль, что Степун систематически не читал о них лекции. Возможно, некоторые его слушатели смогли бы перенять наследство русских философов-эмигрантов как духовный ответ на неожиданно возродившийся, зачастую довольно примитивный марксизм известной части студенчества.
Как я уже отмечала, семинары Степуна бурлили дискуссиями и спорами. Я изменила свое первоначальное намерение изучать исто-
рию как главный предмет и осталась у Степуна на кафедре философии. Полушутя-полусерьезно я говорила, что осталась у него потому, что с ним можно хорошо спорить. И мы действительно много спорили. Конечно, у меня зачастую были еще незрелые мысли и вопросы, на которые Степун давал исчерпывающие ответы; иногда же я позволяла себе сознательные интеллектуальные провокации, которые Степун прекрасно понимал и ценил и которые давали ему возможность блеснуть своим ответом.

Страницы: 1 2 3 4

Этой темы так же касаются следующие публикации:
  • Смерть отца
  • МОИ ТРИ ЖИЗНИ
  • Профессор Франц Шнабелъ
  • 20-е годы Западный Берлин.
  • Интересное