Поиск по сайту

А. И. Солженицын

И прежде в СССР, и нынче, после падения коммунизма, в России можно иногда слышать, что советская армия освободила восточноевропейские страны. Да, она их освободила и из одной тирании ввергла в другую. Одна губила ни в чем не повинных людей, и другая тоже, только иных. Об этом хорошо говорит горький анекдот того времени: когда Гитлер и Сталин делили Польшу, то, заспорив о каком-то местечке, вождь и фюрер решили в виде исключения спросить население. И вот на общем собрании встал человек и говорит: «Я еврей, я фабрикант, Гитлер для меня — смерть, советская власть — тюрьма, так я за советскую власть». Но и тюрьма, концлагерь могли обернуться смертью, только более затяжной и мучительной. Об этом пишет тоже еврей Ю. Марголин в своей замечательной книге «Путешествие в страну зе-ка»…
Мацкевич был в числе комиссии, ездившей в Катынь, и написал об этом книгу. После войны он жил со своей женой сначала в Италии, потом в Лондоне, а под конец своей жизни в Мюнхене, где и скончался в 1985 году, как раз, когда начались перемены в социалистических странах и на его родине.
Жена его была тоже писательницей. Она писала под своей девичьей фамилией — БарбараТЬпорская. Она скончалась через 5 месяцев после смерти мужа, хотя была на ю лет моложе его.
Отмечу два произведения И. Мацкевнча: одио — политическое эссе «Победа провокации», а другое — роман «Нельзя говорить громко». Первое произведение было переведено на русский (плохо) и издано в эмигрантском издании «Заря» в Канаде. (И. Мацкевич хорошо говорил по-русски, ио писал свои произведения по-польски). Между тем его роман, увы, иа русский язык не переведенный, говорит о начале войны против СССР, настроениях в Москве и о Власовском движении. Иосиф Антонович не очень высоко ценил «Архипелаг ГУЛАГ», указывая на то, что это произведение — компиляция, кроме личных переживаний автора, почти все было уже описано в более чем 40 книгах о советских концлагерях (в самом деле, даже эффектный рассказ о мальчике-правдолюбце, посвятившем ГЪрького на Соловках в истинное положение вещей, за что он и был расстрелян, содержится в воспоминаниях о Соловках Геннадия Андреева (Хомякова), написанных прекрасным литературным стилем). Это вовсе не означает, что Солженицын что-то позаимствовал из других произведений (их у него в СССР могло и не быть), но, думается, позже ему следовало бы указать, что большая часть им написанного уже была опубликована.
И все же мне кажется, что Мацкевич недооценивал психологического фактора: «ГУЛАГ» был написан внутри Советского Союза, поэтому широко разрекламирован на Западе. Эта книга произвела большое впечатление на левую интеллигенцию, особенно во Франции, тогда как на книги, написанные эмигрантами, мало кто обращал внимание. Так,Троицкий, написавший подробный отчет о всех концлагерях, существовавших в СССР, рассказывал мне в США, что Солженицын приезжал к нему, чтобы спросить, откуда у него такие точные сведения о концлагерях. Но скрупулезное историческое исследование Троицкого не было рассчитано на массового читателя, его читали лишь специалисты. А в самом СССР, где о «ГУ-ЛАГе» почти не знали, наивно думали, что Солженицын был первым, описавшим это страшное явление. Ценность «ГУЛАГа» не в том, что книга эта сообщала что-то новое, нового ничего в ней не было, а в том, что уже известное она сделала документом нашей совести, заставила всех обратить внимание на этот феномен
Скептически Иосиф Антонович относился и к обстоятельствам высылки Солженицына, не к самой высылке и даже не к тому, что отпустили семью, — если б не отпустили, шум на Западе был бы велик, — а к тому, что разрешили вывезти архивы и даже любимую
мебель. Из-за архивов, а тем более из-за мебели, шума на Западе бы не было. Любезность советской власти казалась Мацкевичу странной.
И вот он попросил меня попробовать встретиться с Солженицыным, посмотреть на него, составить о нем впечатление. Сам он с ним встречаться не хотел, я должна была стать «разведчиком». Я же воспользовалась этой инициативой Мацкевича, чтобы самой себе не казаться навязчивой, — я выполняю просьбу другого, но, конечно, мне самой хотелось познакомиться с Солженицыным для себя, а не для кого-либо другого.
Итак, в июне 1974 года И. А. и я поехали на моей машине в Цюрих. В небольшой гостинице мы нашли свободные номера, и я по-звоиила Солженицыным. Теща Солженицына сказала, что Александра Исаевича и его жены в Цюрихе нет, они отдыхают в горах, но он бы меня все равно не принял, а вот если я хочу поговорить с ней, она согласна. Ну что ж, поговорим с тещей. Мы договорились, и она попросила прийти точно, так как у них нет звонка, она просто выйдет и откроет калитку. Я подошла точно, однако калитка оказалась запертой. Но тут ко мне подошел мальчик лет четырнадцати, как оказалось, сыв второй жены Солженицына от ее первого брака. Мальчик открыл дверь и любезно меня пригласил.
ГЪворили мы с Екатериной Фердинандовной о разном (в ходе этого разговора она мне и сказала о Розановой). Говорили и о журнале, который намеревался издавать Максимов. Я удивилась, что ему хотят дать такое неопределенное название «Континент». Она, однако, защищала это название и добавила, что его придумал Солженицын. Я знала, что на журнал возлагали большие надежды не только русские эмигранты, но и многие антикоммунистически настроенные немцы. Ожидалось, что журнал будет печатать талантливые художественные произведения из числа тех, которые в СССР пишутся «в стол», а в своей публицистической части он станет ярким и целенаправленно антикоммунистическим, но уже само название предрекало ему скорее неопределенность, размытость и известную серость содержания; таким он и оказался. Интерес к нему быстро пропал. Е. Ф. сказала, что Александр Исаевич сам начал бы издавать журнал, но у него другие планы, и времени на все ие хватает. Говорили и о книге Решетовской, первой жены Солженицына, «В споре со временем». Е. Ф. сказала, что там можно легко отчертить, что правда, а что подсказано КГБ…
Сама я прочла эту книжку много позже. В эмиграции Решетов-
скую очень винили за то, что она поддалась КГБ и написала эту книгу, а я ее всегда защищала, говорила, что она была в руках КГБ, и я не вижу для нее оснований проявлять героизм и жертвенность, защищая бросившего ее мужа, находящегося к тому же в безопасности. Когда я прочла книгу, мне стало ее очень жаль. Даже я могла заметить, где были вставки, подсказанные ей КГБ, но вся книга проникнута все еще живой любовью к мужу, ее бросившему. Позже в Израиле я встречала людей, знавших обоих Солженицыных, и они говорили, что она его очень любила и была совсем уничтожена, когда он ее бросил. Я спросила, отчего они не обвенчались, ведь Солженицын же писал, что обрел веру в лагере. Она не хотела? «Она бы сделала все, что он бы захотел», — ответили мне. Но сама я, конечно, судить не могу. Панин, ставший верующим в лагере, рассказывал, что предложил своей первой жене снова пожениться, но условием было — венчаться в церкви; она отказалась. Тогда он счел себя свободным. Граждански они давно были разведены. Его вторая жена приняла крещение, и они венчались в церкви. Возвращаясь к книжке Решетовской, отмечу, что сначала я не могла определить, что означает ее повествование о предложении Солженицына брака втроем (не с его будущей второй женой, а с какой-то ленинградской научной сотрудницей), может быть, этот пассаж был подсказан КГБ? Но когда я прочла в каком-то из томов «Колеса», как Воро-тынцев предлагает своей жене брак втроем, я поняла, что Решетов-ская описывала то, что было.
Всех томов «Колеса» я не одолела, целиком прочла только «Август 14-го» в обеих редакциях и «Март 17-го», где, к счастью, нет почти ничего о вымышленных им героях, о которых трудно читать, настолько они нереальны. Солженицын, конечно, не художник, он талантливый публицист, а русские публицисты умеют зримо и ярко описать собственные переживания, но не могут создать живые вымышленные образы: «Былое и думы» Герцена читается легко и с интересом, а роман «Кто виноват?» никуда не годится. Так и во второй редакции «Августа»: есть прекрасное место о Столыпине и очень скучный, неимоверно растянутый спор старых революционерок с их инакомыслящими племянницами…
Но вернемся к разговору. Е. Ф. рассказала мне, что многие присылают им книги Солженицына в переводе на разные языки для автографа. «Мы же не можем их всех потом рассылать обратно по адресам, — сказала она, — мы их просто выбрасываем, но мне как-
то неловко, люди же платили деньги, а А. И. смеется». И меня покоробило это «смеется».

Страницы: 1 2 3 4

Этой темы так же касаются следующие публикации:
  • Сахаровские слушания в Риме
  • 20-е годы Западный Берлин.
  • Философский конгресс в Вене
  • Пражская весна
  • Интересное